Исцеления

Исцеления и знамения, о которых сообщает вышгородская гробница Бориса и Глеба, — хождение хромых, прозрение слепых, восстановление иссохшего члена отрока, освобождение узников от уз, чудеса огня и столп огненный и свечи, видимые горящими над гробом, — как повествуют о них приложенное к Сказанию собрание чудес (Сказание о чудесах) и Чтение Нестора. Этот файл задаёт рамку всего жанра: в агиографии чудеса — не украшение, а аргумент, то свидетельство, которым тексты устанавливают, что братья святы и что культ их должен быть признан. Всякое чудо сообщается здесь как то, что свидетельствуют Сказание и Чтение, привязанное к этим текстам, и не удостоверяется как исторический факт.

Традиция: Русское Православие (страстотерпцы; первые прославленные святые Руси)

Чудеса как аргумент культа

Прежде чем описать хоть одно исцеление, надо уразуметь облик жанра, ибо он определяет, как должно читать чудеса. Раннее почитание Бориса и Глеба столкнулось с трудностью, которую позднейшее предание разрешило чудесами. Братья не умерли, исповедуя Христа пред языческим гонителем, по образу ранних мучеников; они были убиты собратом-христианином, князем, в династической распре, и их притязание на святость стояло на более тонком основании — на добровольном, христоподобном непротивлении (см. Новая категория святости). В этом положении чудеса у гроба совершают решающую работу. Они суть, в логике текстов, видимое доказательство того, что Бог прославил братьев, — знамение, оправдывающее тот образ святости, который один лишь способ их смерти не мог установить вне всякого сомнения (Lenhoff 1989, о функции собрания чудес в узаконении культа; Fedotov 1946, о роли чудес в модели страстотерпца).

Вот почему Сказание несёт приложенное собрание чудес, Сказание о чудесах («Повесть о чудесах»), которое рукописная традиция передаёт вместе с повествованием о страстях; и почему Чтение Нестора также посвящает значительную заключительную часть посмертным чудесам (Hollingsworth 1992, переводящий и собрание чудес Сказания, и Чтение; о текстуальном отношении см. Сказание и Чтение Нестора). Собрание это — не беспристрастная летопись исцелений. Оно построено так, чтобы выстроить довод: чудеса умножаются, ширится их огласка, и они увенчиваются строительством храмов и официальными перенесениями мощей, так что повествование о чуде и повествование о признании культа суть одна и та же история (Lenhoff 1989). Честный читатель поэтому принимает собрание чудес в двойном свете — как тексты, которые сохранила Церковь, и как сам тот документ, которым культ доказывал себя. Чудеса ниже сообщаются на всём протяжении как утверждения Сказания и Чтения, согласно METHODOLOGY.md §3.5, а не как события, которые настоящее изложение независимо подтверждает.

Первые знамения над гробом

В порядке предания чудеса начинаются не с исцеления, но со света. Собрание чудес Сказания сообщает, что после того, как тело Глеба — оставленное, по рассказу, непогребённым в пустыни близ Смоленска — было наконец обретено и принесено лежать рядом с Борисом в Вышгороде, над местом, где покоились тела, начали являться знамения. Прохожие и жители Вышгорода, говорит собрание, видели порой столп огненный, стоящий над гробом, а порой горящие свечи там, и слышали пение ангельских голосов; купцы, охотники и пастухи, проходившие ночью, сообщали о свете (собрание чудес Сказания, в Hollingsworth 1992; мотив рассматривается также в связи со святыней в Вышгород). Функция мотива в повествовании ясна: огонь и свечи суть небесное свидетельство о том, что неприметная могила хранит святые тела, и именно это свидетельство — сообщённое, опять же, как собственное утверждение собрания — впервые привлекает внимание к братьям и побуждает вышгородский клир обратить внимание на это место (Hollingsworth 1992; Fedotov 1946).

Столп огненный и горящие свечи, видимые над гробом, принадлежат к более широкому агиографическому словарю света как знамения сокровенной святости, и тексты используют их именно как призыв: чудо возвещает, что тела надлежит почтить и построить храм (Lenhoff 1989, о знамениях света как основополагающих чудесах культа). Сказание представляет строительство первого храма в Вышгороде над мощами как прямой отклик на эти знамения — чудеса создают обязательство, а святыня есть ответ на него (собрание чудес Сказания, в Hollingsworth 1992; см. Формирование культа). Рассказ привязывает знамения к названным свидетелям и простым путникам, придавая сообщению ткань свидетельства; но оно остаётся свидетельством собрания, переданным внутри документа, составленного для продвижения описываемого им культа.

Хромой и восстановление членов

От знамений света собрание обращается к исцелениям, и первое из них есть, что характерно, исцеление тела, совершаемое, как говорится, телами самих святых. Собрание чудес Сказания сообщает исцеление хромого — по рассказу предания, слуги или человека вышгородского края, который не мог ходить, чьи ноги были иссохшими или увечными, — который пришёл или был принесён к гробу братьев и, помолившись там, был исцелён и пошёл (собрание чудес Сказания, в Hollingsworth 1992). Повествовательный образец — обычный образец чуда у святыни: страждущий приближается к святому месту, призывает святых и исцеляется; исцеление совершается явно, при свидетелях, и само становится дальнейшим доказательством, влекущим других ко гробу (Lenhoff 1989, о нарастающей структуре собрания).

Наряду с хромым собрание и Чтение сообщают о восстановлении повреждённых членов вообще, включая исцеление отрока с иссохшим или усохшим членом (рука или длань, высохшая и бесполезная), вновь ставшего здоровым у святыни братьев (собрание чудес Сказания и Чтение Нестора, в Hollingsworth 1992). Нестор, чьё Чтение есть более сознательно «византийская» и риторически отточенная из двух обработок, собирает такие исцеления в намеренное доказательство того, что братья стоят в ряду чудотворных святых вселенской Церкви, а их гроб — источник исцеления, подобный святыням великих мучеников (Hollingsworth 1992; Fedotov 1946, об уподоблении Нестором братьев византийскому типу мученика). Сообщает ли о том или ином исцелении собрание Сказания, Чтение или оба, тексты согласны в существенном утверждении: мощи Бориса и Глеба исцеляют, и исцеление иссохших и бесполезных членов есть тому доказательство. Это утверждение сообщается здесь как их.

Слепой и отверзение очей

Исцеление слепого принадлежит к тому же доказательному ядру собрания и несёт особый вес, ибо восстановление зрения — из числа наиболее знаменательных евангельских знамений. Собрание чудес Сказания сообщает о слепом, который пришёл ко гробу братьев и, помолившись и прикоснувшись к месту или почтив его, получил зрение (собрание чудес Сказания, в Hollingsworth 1992). В агиографической грамматике собрания отверзение очей слепого есть нечто большее, нежели одно исцеление среди прочих: оно сообразует чудеса братьев с делами Самого Христа, давшего зрение слепым, и тем выстраивает подразумеваемый довод, что сила у гроба есть сила Божия, действующая чрез Его прославленных служителей (Fedotov 1946, о христоподобии страстотерпцев, простирающемся на их посмертные знамения). Собрание представляет исцеление не как собственную силу святых, но как силу Божию, явленную при их мощах и в ответ на призывание их, — различение, которое тексты удерживают и которое удерживал сам культ (Hollingsworth 1992; о богословии почитания см. Формирование культа).

Накопление таких исцелений — хождение хромых, восстановление иссохшего члена, прозрение слепых — не случайно в своём отборе. Это канонические знамения Евангелия и житий святых, и, сообщая о них у вышгородского гроба, собрание видимо помещает Бориса и Глеба в сонм чудотворцев Церкви (Lenhoff 1989). Современный читатель замечает и богословскую связность отбора, и тот факт, что это отбор, совершённый агиографом, чьей целью было установить именно ту святость, которую исцеления призваны доказать. Чудеса суть свидетельство собрания, сообщённое как таковое.

Освобождённые узники и расторжение уз

Особый класс чудес в собрании касается не телесной болезни, но пленения. Собрание чудес Сказания сообщает об освобождении узников — людей, содержавшихся в оковах или в заточении, которые призвали Бориса и Глеба и были избавлены, узы их расторгнуты или темница отверста (собрание чудес Сказания, в Hollingsworth 1992). Мотив святого, расторгающего узы пленника, древен и широко распространён в агиографии как восточной, так и западной Церкви, и его появление в собрании о Борисе и Глебе служит к расширению покровительства братьев за пределы исцеления недугов — к избавлению угнетённых и заключённых, — покровительства, подобающего княжеским святым, чьей защиты искали в мире власти, а не только в мире тела (Fedotov 1946; Lenhoff 1989, о социальном размахе паствы культа).

Это расширение важно для развития культа. Святыня, известная лишь исцелениями больных, влечёт больных; святыня, чьи святые также освобождают узников и отвечают на прошения тех, кто в беде, влечёт более широкое благоговение и теснее связывает братьев с заботами княжеского и гражданского порядка вокруг Вышгорода и Киева (Lenhoff 1989). Освобождение узников есть, таким образом, в структуре собрания, мост между собственно исцелениями и позднейшим, более политическим измерением покровительства братьев — их ролью защитников князей и земли, которую предание разовьёт наиболее разительно в видениях на поле брани позднейшего века (см. Мученики как покровители). Избавление пленников сообщается, как и все эти чудеса, как утверждение собрания Сказания.

Чудеса огня

Огонь повторяется в собрании не только как основополагающее знамение над гробом, но как орудие предостережения и оправдания, и тексты сообщают о нескольких чудесах, в которых фигурирует огонь. Помимо столпа огненного и свечей, видимых горящими над святыми телами, предание, окружающее вышгородскую святыню, включает связанные с огнём чудеса, сопряжённые с храмом, построенным над мощами, и с почитанием или поруганием места, — пожары, которые угрожают и удерживаются, или которые отмечают святость места (собрание чудес Сказания, в Hollingsworth 1992; о святыне и её храмах см. Иконография и храмы). В агиографическом наречии огонь есть двойное знамение: он есть свет небесный, свидетельствующий о мощах, и угроза, от которой святые защищают чтущих их.

Интерес собрания к огню единосущен его интересу к свету. Оба принадлежат усилию текстов сделать видимой невидимую святость не противившихся братьев — показать, в пламени, сиянии и горении свечей, где свечи не были возжжены, что гроб в Вышгороде есть место силы (Lenhoff 1989, о зрительном и световом регистре основополагающих чудес). И снова дисциплина этого раздела применяется без исключения: это чудеса, которые повествует собрание Сказания, сообщённые как его свидетельство и привязанные к нему, а не исторические события, которые настоящее изложение утверждает (METHODOLOGY §3.5).

Как чудеса строят культ

Решающее в исцелениях есть нечто структурное, и оно возвращается к тому, с чего начался этот файл. В Сказании и Чтении чудеса расположены так, что каждое расширяет культ: знамения огня открывают святые тела; первые исцеления влекут больных и страждущих; растущая слава понуждает клир, а затем князей почтить место; над мощами строится храм; и чудеса, всё умножаясь, дают основание для формальных перенесений мощей и признания праздника (собрание чудес Сказания и Чтение Нестора, в Hollingsworth 1992; Lenhoff 1989, о собрании чудес как уставной грамоте культа). Повествование о чуде и повествование о культе движутся вместе, ибо, по замыслу агиографа, чудеса суть оправдание культа. Известие Повести временных лет о торжественном перенесении мощей в 1072 году, когда тела братьев были перенесены в новый храм в Вышгороде в присутствии князей и митрополита, стоит в конце этой траектории как публичное, церковное утверждение того, что чудеса утверждали всё это время (Russian Primary Chronicle, s.a. 1072; trans. Cross and Sherbowitz-Wetzor 1953; о перенесениях см. Вышгород).

Вот почему жанр нельзя отложить в сторону как благочестивое приложение. Изъять собрание чудес из досье о Борисе и Глебе значило бы изъять саму ту вещь, которой ранняя Церковь Руси знала и доказывала, что убитые князья суть святые. Чудеса средоточны — и они сообщены текстами, составленными внутри и для культа, который они оправдывают. Удержать обе истины зараз есть вся дисциплина этого раздела: исцеления здесь не удостоверяются как факты истории и не отвергаются как простой вымысел, но верно сообщаются как то, что свидетельствуют собрание чудес Сказания и Чтение Нестора, привязанные к этим текстам в переводе Холлингсворта (1992), в согласии с METHODOLOGY.md §3.5. Вопрос о том, насколько поздними и насколько приукрашенными могут быть отдельные страты собрания — и что это предполагает для роста легенды, — рассматривается прямо в своём месте (см. Датировка и приукрашивание).

См. также

References

  • Hollingsworth, Paul, trans. The Hagiography of Kievan Rus’. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992. (The Skazanie and its appended miracle collection, the Skazanie o chudesakh; Nestor’s Chtenie and its account of the posthumous wonders — the pillar of fire and candles over the grave, the lame man, the blind man, the boy with the withered limb, the freed prisoners, the wonders of fire.)
  • Cross, Samuel H., and Olgerd P. Sherbowitz-Wetzor, trans. The Russian Primary Chronicle: Laurentian Text. Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1953. (The translation of the relics at Vyshgorod, s.a. 1072.)
  • Lenhoff, Gail. The Martyred Princes Boris and Gleb: A Socio-Cultural Study of the Cult and the Texts. Columbus, OH: Slavica, 1989. (The miracle collection as the charter and argument of the cult; its accretive structure; the social range of the wonders.)
  • Fedotov, George P. The Russian Religious Mind, vol. 1: Kievan Christianity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1946. (The role of the wonders in the passion-bearer model; Nestor’s assimilation of the brothers to the Byzantine martyr-type.)
  • Franklin, Simon, and Jonathan Shepard. The Emergence of Rus, 750–1200. London: Longman, 1996. (The cult of Boris and Gleb in its eleventh- and twelfth-century setting.)