Непротивление и его смысл

В центре культа Бориса и Глеба стоит единственный акт: каждый брат, имея средства бежать или сражаться, избрал вместо того подчиниться и умереть, нежели поднять руку на своего сродника. Благочестивое и православное предание читает это непротивление как подлинное евангельское подражание Христу — добровольное, невинное страдание и самую высоту святости, — и Георгий Федотов сделал его основополагающим случаем русской «кенотической» святости. Критическая и социологическая линия науки читает то же непротивление иначе, или дополнительно: как идеал, что также служил политическому интересу старшего князя и началу старшинства, освящая покорность внутри династии и навлекая обвинение в «политическом квиетизме». Этот файл представляет оба прочтения полно и беспристрастно, называет их сторонников и отмечает, где разногласие подлинно и неразрешено.

Традиция: Русское Православие (страстотерпцы; первые прославленные святые Руси)

Акт, о котором речь

Всё в истолковании поворачивается на одной черте повествования, потому стоит изложить её точно. В Сказании Борис не застигнут засадой без предупреждения; он узнаёт, что Святополк держит Киев и умышляет ему смерть, при нём киевское войско, и его дружинники прямо побуждают его идти на столицу и захватить престол — образ действий, который он реалистично мог бы избрать (Skazanie, в Hollingsworth 1992; стратегическое положение изложено в Кризисе престолонаследия 1015 года). Он отказывается. Он не поднимет руки на старшего брата; он распускает войско и ждёт, чтобы его убили. Глеб, завлечённый на север под ложным предлогом и предупреждённый слишком поздно, равно не бежит и не сражается, но подчиняется, моля, своим убийцам (Skazanie, в Hollingsworth 1992; Убиение Глеба). Непротивление есть таким образом не простая пассивность или беспомощность загнанного в угол; тексты представляют его как выбор, сделанный мужами, что имели иные пути, и именно на смысле того выбора прочтения расходятся.

Прочтение A: Подлинное подражание Христу

Первое прочтение есть то, которого держится само предание и которое разыгрывает культ. По этому взгляду непротивление братьев есть подлинная вещь — добровольное, сознательное подражание невинному и непротивящемуся Христу, а потому высшая форма святости, доступная христианину, которому не дано исповедание мученика.

Прочтение покоится, во-первых, на собственном самопредставлении агиографии. Сказание не повествует смерти как несчастье, но выстраивает их как подражание: оно влагает в ум Бориса размышление о страданиях мучеников и Христа, а в его уста — предсмертные псалмы невинного страдальца — Псалом 21 (LXX; = 22 MT) и Псалом 30 (LXX; = 31 MT, «в руки Твои предаю дух мой»), те самые псалмы, что Евангелия читают как голос распятого Господа (Skazanie, в Hollingsworth 1992; построение через Писание рассматривается в Новом разряде святости). Непротивление есть, в текстах, намеренная сообразность Христу, что, «будучи злословим, не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии Праведному» (1 Пет. 2:23), и что опустошил Себя и «смирил Себя, быв послушным даже до смерти» (Флп. 2:7–8). Само Евангелие повелевает то, что делают братья: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5:39), и «Блаженны кроткие… Блаженны изгнанные за правду» (Мф. 5:5, 10). По этому прочтению Борис и Глеб не не сумели быть мучениками; они преуспели быть чем-то, что Евангелие прямо благословляет, — кроткими, что не противятся злодею, невинными, что страдают, нежели проливают кровь.

Федотов дал этому прочтению его классическую современную форму. В The Russian Religious Mind (1946) он доказывал, что добровольное, непротивящееся приятие смерти братьями есть основополагающий случай кенотической духовности — подражания самоопустошающемуся Христу Послания к Филиппийцам 2, — что становится отличительной и драгоценнейшей прядью русской святости (Fedotov 1946; см. Новый разряд святости). Для Федотова непротивление есть не слабость или фатализм, но положительное духовное достижение: намеренный отказ от насилия и самоутверждения, дабы разделить жребий страждущего Христа, и через него Церковь Руси избрала, в самом начале, чтить смирение и добровольное страдание над властью. Сама логика культа подтверждает прочтение. Церковь чтила Бориса и Глеба не вопреки их неудаче сразиться, но потому что они не сразились; непротивление есть содержание их святости, а не неловкость вокруг неё. Для православного предания эти смерти суть икона Креста: невинная любовь, что поглощает насилие, нежели возвращает его, и оправдана не победой, но воскресением и славой (культ рассматривается в Сложении культа; долгое духовное наследие — в Наследии в русской духовности).

Прочтение B: Освящение покорности

Второе прочтение не отрицает у благочестивого его силы, но ставит рядом с ним более критический вопрос: чьему интересу служит этот идеал? По этому взгляду идеал страстотерпца, какова бы ни была его искренность, также действует политически — он освящает покорность старшему князю и подкрепляет династическое начало старшинства, а потому не может читаться как чистое Евангелие без внимания к тому, что он совершает для держателей власти.

Дело начинается с собственного обрамления текстами отказа Бориса. Причина, что Сказание даёт его непротивлению, есть не родово́е «не пролью крови», но именно не подниму руки на старшего брата: Бориса заставляют чтить Святополка именно как старшего, призывая долг, должный старшему брату в месте отца (Skazanie, в Hollingsworth 1992). Идеал, что оно разыгрывает, есть поэтому не только Христоподобие, но старшинство: младший князь, что подчиняется старшему даже до смерти. В державе без закреплённого закона престолонаследия, где престол оспаривался силой среди братьев и двоюродных (см. Кризис престолонаследия 1015 года), культ святого, что прославляет младшего брата за несопротивление старшему, есть, по этому прочтению, также грамота для начала, что младшие не должны восставать на старших, — освящение того самого порядка, что был нужен династии, чтобы держаться вместе.

Пункт обостряется, когда вспоминают, кто построил культ. Почитание Бориса и Глеба продвигалось при Ярославе — брате, что сражался, что выиграл войну и чью победу культ его непротивящихся братьев помог узаконить, представив конфликт как мученичество невинных от руки «окаянного» Святополка (о сложении культа при Ярославе — Сложение культа; о спорном авторстве убийств — Кто убил их). Идеал непротивления таким образом провозглашается династией, что от него получила выгоду, и социологическое прочтение обязано заметить, что идеология, советующая младшим князьям не сопротивляться, служит укреплению власти довольно ловко. Отсюда — короткий шаг до обвинения, чаще всего теснимого против кенотического идеала в целом: что он возвеличивает политический квиетизм — что он учит подчинённого приимать неправду и насилие без сопротивления и облагораживает пассивность пред неправедной властью как святость, с последствиями, что простираются далеко за пределы одиннадцатого века в критику воспринятого русского предрасположения к покорности.

Исследование Gail Lenhoff (1989) есть влиятельное современное рассмотрение, что помещает культ и его тексты внутри их социальных и политических функций, читая Сказание, Чтение и богослужебные материалы как продукты развивающегося культа, что делал особое дело для династии и Церкви, а не как прозрачные окна в события 1015 года (Lenhoff 1989). Norman W. Ingham в своих исследованиях культа и классификации братьев теснил предшествующий вопрос о том, суть ли Борис и Глеб вообще собственно «мученики», ввиду отсутствия исповедания веры, и помещал их почитание против византийских и более широких европейских образцов святого убиенного князя — труд, что прямо касается того, есть ли их святость sui generis евангельское подражание или случай более широкого, политически обусловленного типа царского культа (Ingham, studies on the Boris-Gleb cult and on the question of their martyrdom). Критическое прочтение не утверждает, в своих серьёзных формах, цинизма в самих братьях; оно доказывает, что идеал, как выстраивают его тексты и распространяет культ, не может быть отвлечён от династических интересов, которым он также служил.

Отвечало ли поведение идеалу?

Дальнейший и отдельный вопрос подсекает под оба прочтения: отвечало ли действительное историческое поведение братьев идеалу добровольного непротивления, что налагают на них тексты. Здесь честный ответ таков, что мы не можем знать, ибо поведение доступно лишь через тексты, что уже истолковывают его. Портрет Бориса, размышляющего, рассуждающего о мучениках и избирающего покорность, есть литературная конструкция, написанная поколения спустя после события и сформированная нуждами культа; разноречивый скандинавский Eymundar þáttr, один среди источников, рассказывает об убиении князя, совершённом варягами Ярослава, и так колеблет весь воспринятый рассказ о том, кто умер как и по чьему приказу (саговое свидетельство и спор, что оно поднимает, рассматриваются в Кто убил их). Вполне возможно, что двух юных князей просто выследили и убили в войне за престол, как таких князей обыкновенно убивали, и что смысл добровольного, Христу подражающего непротивления был придан их смертям после агиографами, которым нужны были святые, а не братьями, которым нужно было лишь выжить. Прочтение страстотерпца есть, по этому взгляду, прочтение, что выполняют тексты; есть ли оно также истинный рассказ о том, что избрали Борис и Глеб, — за пределами восстановления. Это не умаляет святых культа — святость в Церкви не есть судебный приговор о последних часах человека, — но это отмечает предел того, что могут установить источники, в согласии с дисциплиной собрания, что агиография не есть рассуждённая история (METHODOLOGY §3.5; слоистость легенды рассматривается под Кто убил их).

Разногласие, отмеченное

Два прочтения не суть просто примиримы, и дисциплина репозитория — сказать так, а не гармонизировать их указом (METHODOLOGY §4).

[Disputed: Смысл непротивления братьев подлинно оспаривается. (A) Благочестивое/православное прочтение, получившее свою классическую современную форму у Федотова (The Russian Religious Mind, vol. 1, 1946) и разыгрываемое самим культом, держит, что непротивление есть искреннее, добровольное подражание невинному и непротивящемуся Христу (Флп. 2:5–8; Мф. 5:39; 1 Пет. 2:23) и основополагающий случай русской «кенотической» святости — высота святости, а не её неудача. (B) Критическое/социологическое прочтение, выдвинутое в разных ключах Gail Lenhoff (The Martyred Princes Boris and Gleb, 1989) и касающееся предшествующего вопроса о классификации, поднятого Norman W. Ingham (studies on the Boris-Gleb cult and on whether the brothers are “martyrs”), держит, что тот же идеал — обрамлённый в Сказании как отказ младшего сопротивляться старшему брату и продвигаемый при победившем Ярославе — также освящает старшинство и покорность внутри династии и открыт обвинению в «политическом квиетизме», а потому не может читаться как чистое Евангелие в отрыве от политических интересов, которым он служил. Два не суть строго взаимоисключающи: многие держат, что смерть может быть разом подлинным imitatio Christi и идеологически полезной, так что прочтение (A) описывает, что́ акт означал для братьев и верных, тогда как прочтение (B) описывает, что́ культ совершил для династии. Где они сталкиваются — есть вопрос о том, обусловливает ли политическая функция духовное притязание; на этом наука разделяется, и это собрание не утверждает приговора за пределами держимых позиций.]

Что можно сказать без спора, уже и твёрже. Непротивление есть бесспорное средоточие культа; предание чтит его как подражание Христу; тексты, что выстраивают его, были составлены и распространены внутри, и ради, династии, что имела долю в идеале покорности; и историческое поведение под текстами не восстановимо независимо. Держать все четыре вместе — не сводя ни святых к политическим орудиям, ни делая вид, будто культ парил свободно от власти, — есть та беспристрастность, которой требует предмет.

См. также

References

  • Fedotov, George P. The Russian Religious Mind, vol. 1: Kievan Christianity, the Tenth to the Thirteenth Centuries. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1946. (The chapter on Boris and Gleb; the “kenotic” reading of the non-resistance as voluntary imitation of the self-emptying Christ and the founding instance of Russian sanctity.)
  • Lenhoff, Gail. The Martyred Princes Boris and Gleb: A Socio-Cultural Study of the Cult and the Texts. Columbus, OH: Slavica, 1989. (The cult and its texts read in their social and political functions; the Skazanie, Chtenie, and liturgical materials as products of a developing cult.)
  • Ingham, Norman W. Studies on the cult of Boris and Gleb and on the question of whether they are properly “martyrs,” situating their veneration against Byzantine and wider European models of the murdered-prince saint.
  • Hollingsworth, Paul, trans. The Hagiography of Kievan Rus’. Harvard Library of Early Ukrainian Literature, English Translations, vol. 2. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992. (The Skazanie and Nestor’s Chtenie; Boris’s refusal to resist his elder brother; the death-psalms; Gleb’s submission.)
  • Cross, Samuel H., and Olgerd P. Sherbowitz-Wetzor, trans. The Russian Primary Chronicle: Laurentian Text. Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1953. (The narrative of 1015–1019 and the rise of Yaroslav under whom the cult formed.)
  • The Holy Scriptures: Philippians 2:5–8; Matthew 5:5, 5:10, 5:39; 1 Peter 2:23; Psalm 21 (LXX = 22 MT), Psalm 30 (LXX = 31 MT), cited by LXX/Slavonic numbering as in the hagiographer’s Psalter.