Монашеский образец: лавра, киновий и правило безмолвия

Евфимий не столько изобрёл новую аскетическую теорию, сколько закрепил действенный институциональный облик для монашества Иудейской пустыни: лавру отшельнических келлий, собранных вокруг общего храма и пекарни, обслуживаемую нижним киновием, который принимал и обучал послушников прежде, чем кому-либо из них дозволялось жить в уединении. Этот файл описывает ту двухчастную систему, как её представляет Кирилл Скифопольский — образование монахов от киновийного послушания к отшельнической келлии, правило безмолвия (hesychia), управлявшее обоими домами, дисциплину рукоделия и непрестанной молитвы, ритм субботнего и воскресного синаксиса — и собственное явное нежелание Евфимия наполнять свою лавру послушниками, его пожизненное предпочтение немногих.

Традиция: Общеправославная (пустынный отец; отец палестинского монашества)

Лавра и киновий как единая система

Монашество, которое Евфимий устроил в пустыне к востоку от Иерусалима, стояло между двумя великими формами, унаследованными от Египта. Это был не чистый киновий Пахомия, в котором монахи жили всецело общей жизнью под единым кровом и уставом; и не чистое отшельничество Антония, уединённого, удалившегося во внутреннюю пустыню в одиночестве. Это была лавра (греческое laura, изначально «переулок» или «улочка») — поселение отдельных келлий и пещер, рассеянных по сторонам ущелья, но расположенных вокруг общего ядра храма, пекарни и трапезной, где каждый монах жил как полуотшельник в безмолвии своей собственной келлии в течение недели и сходился со своей братией лишь на двух концах недели (Cyril, Life of Euthymius §§8–9; о форме — Chitty 1966; Binns 1994). Лавриотский идеал был уединением внутри общины: келлия для рабочей недели, общий храм для дня Господня и субботы.

Но лавра никогда не предназначалась стоять одна, и в практике Евфимия она не стояла. Повествование Кирилла ясно показывает, что лавра была воздвигнута над киновием и питалась им — домом полного общежития, который Евфимий основал вместе со своим пожизненным сподвижником Феоктистом в долине ниже, с общими трапезами, общей спальней и непрерывным послушанием настоятелю (Cyril, Life of Euthymius §§8, 16; Binns 1994; см. пустыня Иерусалима). Два дома образовали единую ступенчатую систему. Киновий Феоктиста, лежащий ниже в долине, был домом обучения, местом входа и образования; лавра Евфимия, поставленная выше и более суровая, была целью, отведённой для уже испытанных. Решающее правило, дающее системе её облик, состоит в том, что послушники не допускались прямо в лавру. Муж, приходивший к Евфимию с прошением об отшельнической жизни, отсылался сперва к Феоктисту и киновию, чтобы там научиться послушанию, общей жизни и началам аскетической дисциплины, прежде чем мог встать какой-либо вопрос о собственной келлии (Cyril, Life of Euthymius §§16–17; Binns 1994).

Это устроение есть отличительный вклад Евфимия. Оно покоится на устоявшемся убеждении, разделяемом во всей пустынной традиции, но здесь обращённом в институциональное правило: уединение есть не начало, но конец, нечто заслуженное, а не присвоенное. Келлия полуотшельника есть место духовной опасности для несформировавшегося — неохраняемый отшельник есть добыча уныния (acedia), самомнения и прелести — и потому соискатель должен сперва быть стёрт и пересоздан внутри послушания общей жизни, прежде чем ему доверится безмолвие. Нижний киновий таким образом действовал как своего рода новициат и семинария пустыни, а верхняя лавра — как школа более преуспевших. Савва, величайший из наследников Евфимия, унаследует и разовьёт в точности этот принцип в следующем поколении, строя киновии для служения своим лаврам и отказывая юным и безбородым в отшельнической жизни, пока они не будут готовы (см. Савва и следующее поколение).

Образование монахов: от послушания к келлии

Путь монаха по образцу Евфимия был посему ступенчатым восхождением. Он входил через киновий, где совершалось всё его раннее образование под настоятелем и в обществе братии. Там он научался основоположным добродетелям киновийной жизни — прежде всего послушанию, но также и смирению, отречению от собственной воли, терпению под обличением и обычным дисциплинам поста, бдения, псалмопения и рукоделия, совершаемого сообща (Cyril, Life of Euthymius §§16–17; Binns 1994). Лишь когда монах проявил себя в этой общей жизни — когда его характер был испытан и найден устойчивым, его послушание подлинным, его аскетическое делание устоявшимся — он рассматривался для отшельнической келлии лавры. Переход от киновия к лавре был таким образом возведением, а не переводом; он отмечал подлинное продвижение в жизни монаха, переход от поддерживаемой жизни общины к более открытой и требовательной жизни полуотшельника.

Кирилл показывает самого Евфимия выносящим эти суждения, и выносящим их осторожно. Дар рассуждения авваы — diakrisis, который пустынная традиция ценила почти превыше всякого иного дарования — осуществляется именно в этой точке, в чтении душ и определении времени их продвижения (Cyril, Life of Euthymius, passim; о даре рассуждения — Flusin 1983; см. подвижник и отшельник). Вся система зависела от способности духовного отца видеть, когда муж готов, а когда нет, и удерживать неготового, сколь бы ревностен он ни был. Это есть человеческое сердце институционального образца: ступенчатость киновия и лавры в конце концов хороша лишь настолько, насколько хорошо рассуждение старца, управляющего переходом между ними.

Стоит отметить, чем это образование не было. Оно не было клерикализующим или схоластическим обучением; пустыня производила отцов, а не чиновников. Концом образования была не степень и не должность, но муж, способный нести уединение без вреда — способный к келлии. И сама келлия, в лавриотском понимании, была высшим орудием образования: «Сиди в келлии твоей, — гласило старшее египетское изречение, — и она научит тебя всему». Образец Евфимия лишь обеспечивал, чтобы монах не был вручён тому учителю, пока он не сможет пережить его уроков.

Правило безмолвия (hesychia)

Управляющим началом всей жизни — киновия и лавры равно, но превыше всего лавры — было hesychia, безмолвие. Слово это именует и внешнее состояние, и внутреннее: тишину и уединение келлии, и покой сердца, освобождённого от волнения и обращённого всецело к Богу. В лавриотской неделе hesychia имело конкретный и почти институциональный облик. В течение пяти дней — от после воскресного собрания до следующей пятницы — каждый монах оставался в своей собственной келлии в безмолвии, никого не видя, предаваясь молитве, чтению Псалтири и труду своих рук (Cyril, Life of Euthymius §§9, 16; Chitty 1966; Binns 1994). Келлия была не спальней, но келлией в строгом смысле: местом удаления, где монах хранил безмолвие и блюл собственное сердце.

Евфимий ценил это безмолвие почти превыше всего. Изображение Кирилла последовательно повсюду: Евфимий любил уединение и глубокую пустыню, удалялся каждый год в пустынь на всю Четыредесятницу и держался того, что главное дело монаха есть хранение келлии (Cyril, Life of Euthymius, passim; см. подвижник и отшельник). Его наставление монахам обращалось снова и снова на эту точку. Он настаивал, чтобы монахи не покидали своих келлий праздно, не блуждали между келлиями в беседе, не искали общества, или новостей, или развлечения, но пребывали в безмолвии, которое было надлежащей атмосферой молитвы (Cyril, Life of Euthymius §§16–17; Binns 1994). Праздность, в этом понимании, есть великий враг: монах, оставляющий свою келлию без нужды, уже начал оставлять своё призвание.

Hesychia, итак, есть не праздность, но её противоположность — дисциплинированный и трудоёмкий покой, действие всего человека, направленное внутрь и горé. Это есть состояние, в котором непрестанная молитва становится возможной, и это есть причина, по которой лавра была построена так, как была, с келлиями, достаточно отстоящими друг от друга, чтобы хранить безмолвие, и общим храмом, достаточно близким, чтобы собраться на конце недели. Зодчество служит hesychia; вся система есть, в некотором смысле, машина для производства и охранения безмолвия.

Дисциплина, рукоделие и непрестанная молитва

Внутри келлии исихаст не был неподвижен. Правило безмолвия восполнялось устоявшейся дисциплиной труда и молитвы, причём оба были сплетены так, чтобы ни один не вытеснял другого. Рукоделие было неизменной и обязательной частью жизни. Монахи лавры работали своими руками — плетение корзин и витьё верёвок из тростника и пальмовых листьев области были классическими пустынными ремёслами, как в Египте прежде них — и чтобы содержать себя и нищих, и не менее того, чтобы занять тело и ум против нападений уныния, полуденной расслабленности, которая была неотступным искушением отшельника (Cyril, Life of Euthymius §§16–17; о пустынной экономике труда — Chitty 1966; Binns 1994). Труд был таким образом разом экономическим и аскетическим: корзина, которую монах плёл, кормила его и дисциплинировала его. Египетское начало, что молящийся монах должен быть также и работающим монахом — чтобы он мог есть собственный хлеб и иметь нечто для раздачи, и чтобы его руки могли укреплять его молитву — перешло в палестинскую пустыню и в дома Евфимия.

Труд рук совершался вместе с трудом молитвы. День полуотшельника обрамлялся чтением Псалтири и хранением положенных часов, и сверх этих монах подвизался к непрестанной молитве — постоянному, тихому обращению сердца к Богу, которое пустынная традиция, следуя апостольскому повелению «непрестанно молитесь» (1 Фессалоникийцам 5:17), держала за цель всей аскетической жизни. Евфимий понуждал своих монахов к этой непрестанной молитве, делу, которому рукоделие было призвано служить, а не вытеснять (Cyril, Life of Euthymius §§16–17; Binns 1994). Два труда вместе — руки, занятые корзиной, сердце, занятое Богом — определяют внутреннее содержание лавриотского безмолвия.

Вокруг этого ядра проходили обычные дисциплины аскетической жизни: пост, хранимый со строгостью, но, по наставлению Евфимия, с рассуждением, дабы излишество не сокрушило тело и не питало гордость; бдение, усечение сна ради молитвы; нищета, отречение от стяжания; и надо всем, послушание авве и уставу дома. Собственное подвижничество Евфимия было суровым — Кирилл записывает его пост, его удаления, его телесную строгость (Cyril, Life of Euthymius, passim) — но его наставление другим растворяло суровость рассуждением, зная, что враг монаха есть столь же часто самомнение, сколь и нерадение.

Субботний и воскресный синаксис

Пять дней уединения были ограничены на каждом конце синаксисом, собранием всей общины на общее богослужение. В субботу и воскресенье монахи покидали свои келлии и сходились в центральном храме лавры на синаксис — собрание на божественную службу и, превыше всего, на Евхаристическую Литургию — и на общую трапезу, которая следовала (Cyril, Life of Euthymius §§9, 16; Chitty 1966; Binns 1994). Эти два дня были общественной и сакраментальной осью лавриотской недели. Они возвращали монаха, проведшего пять дней в безмолвии, в тело его братии и к Телу Христову; они обеспечивали, чтобы уединение келлии никогда не отвердевало в изоляцию или сектантское самодовление, но оставалось укоренённым в общей вере и общей чаше.

Образец — уединение в течение недели, общение на двух концах недели — есть самая подпись лавриотской жизни, отличающая её чисто и от киновия (где общая жизнь была непрерывной), и от чистого отшельничества внутренней пустыни (где не было вовсе никакого регулярного общего богослужения). На синаксисе монах также получал наставление от аввы, приносил своё рукоделие для распределения, брал припасы на грядущую неделю и предавал свою душу рассуждению своего отца. Субботне-воскресное собрание было таким образом не просто литургическим, но управительным и пастырским: это был миг, в который рассеянное поселение отшельников становилось, зримо, единой общиной под единой главой.

«Немногие»: нежелание Евфимия принимать послушников

Стойкая нота в изображении Кирилла, и одна из существенных для понимания образца Евфимия, есть нежелание святого принимать послушников и его пожизненное предпочтение немногих перед многими. Евфимий не желал толп. Он остерегался напора учеников, медлил допускать новых монахов в свою лавру и склонялся всю свою жизнь к уединению и глубокой пустыне, нежели к заботам большой общины (Cyril, Life of Euthymius, passim; Binns 1994; Chitty 1966). Кирилл неоднократно показывает его удаляющимся — в пустынь на Четыредесятницу, в более удалённое уединение, когда его слава привлекала к нему слишком многих — и основание киновия под Феоктистом само по себе может быть прочитано отчасти как способ держать напор начинающих вдали от собственной двери, как помещение дома обучения между собой и потоком соискателей.

Это нежелание не есть человеконенавистничество или недостаток пастырской любви; оно едино со всей логикой образца. Евфимий веровал в отшельническую жизнь как в высокое и опасное призвание, а не в нечто, раздаваемое щедро; он веровал в безмолвие, которое многолюдная и шумная лавра разрушила бы; и он веровал, с пустынной традицией вообще, что качество в монахах реже и драгоценнее количества. Ступенчатость киновия и лавры, настояние, чтобы послушники были образованы прежде, чем им даны келлии, охранение hesychia от праздного общества — всё это выражает то же предпочтение немногих, кто готов, перед многими, кто лишь приходит. То, что лавра Евфимия тем не менее стала материнским домом палестинского монашества, и что его ученики умножились в великие основания следующего века, есть одна из тихих ироний, которые Кирилл оставляет стоять: муж, желавший немногих, стал, через немногих, кого он образовал, отцом множеств (см. отец пустыни и Савва и следующее поколение).

[Disputed: точный относительный порядок и датировка основания лавры, организации киновия под Феоктистом и упорядочения правила новициата следуют собственной внутренней хронологии Кирилла в Life of Euthymius, которая движется по большей части тематической и эпизодической последовательностью, а не по точным датированным летописям; абсолютные даты этих монашеско-организационных развитий не установлены независимо.]

См. также

References

  • Cyril of Scythopolis. Life of Euthymius, esp. §§8–9 (the lavra and its core), §§16–17 (the cenobium, the formation of monks, the rule against leaving the cell, manual labor, and prayer). In R. M. Price, trans., Cyril of Scythopolis: The Lives of the Monks of Palestine (Cistercian Studies 114). Kalamazoo: Cistercian Publications, 1991. (Cited by the section numbering of Eduard Schwartz’s critical edition, Kyrillos von Skythopolis, TU 49.2, Leipzig 1939.)
  • John Binns. Ascetics and Ambassadors of Christ: The Monasteries of Palestine 314–631. Oxford: Clarendon Press, 1994. (The lavra/cenobium system, the organization of the Judean monasteries, and the formation of monks.)
  • Derwas J. Chitty. The Desert a City: An Introduction to the Study of Egyptian and Palestinian Monasticism under the Christian Empire. Oxford: Blackwell, 1966. (The lavriot form, the weekly rhythm of cell and synaxis, and the inheritance from Egypt.)
  • Bernard Flusin. Miracle et histoire dans l’œuvre de Cyrille de Scythopolis. Paris: Études Augustiniennes, 1983. (Cyril’s method and the portrait of Euthymius as discerning spiritual father.)
  • Scripture: 1 Thessalonians 5:17 (“pray without ceasing”), the apostolic root of the ideal of unceasing prayer.