Из Сирмия в Фессалонику

Один из наиболее спорных вопросов в исследовании св. Димитрия состоит в том, был ли культ вообще исконно фессалоникийским или же он переместился на юг из Сирмия в Паннонии — великой Тетрархической столицы и мученического средоточия на Саве, где мученик Димитрий в самом деле засвидетельствован ранее всякой фессалоникийской записи. Более резкий вариант, отстаиваемый Дэвидом Вудсом, полагает, что первоначальным был даже не Димитрий, но испанский мученик Эметерий, чьё имя было ассимилировано. Против всего построения Джеймс Скедрос призывал к осторожности: раннее фессалоникийское молчание есть довод от молчания, отождествление с Эметерием гадательно, а подлинно фессалоникийское происхождение не может быть исключено. Этот файл излагает обе стороны и заключает, что вопрос о происхождении остаётся подлинно нерешённым.

Традиция: Общеправославная (великомученик; Мироточивый)

Проблема происхождения культа св. Димитрия есть источниковедческое средоточие всего его досье, и должно с самого начала сказать, что это не маргинальная гипотеза, но серьёзный вопрос, рассматриваемый в той или иной форме главными современными исследователями святого — Полем Лемерлем, Майклом Викерсом, Дэвидом Вудсом и (как позиция, которую надлежит оспаривать) Джеймсом Скедросом. Причина, по которой вопрос вообще можно поставить, есть особенный облик свидетельства, уже отмеченный по всему этому собранию: исторический Димитрий документально весьма скуден, тогда как культ Димитрия задокументирован в Фессалонике с необычайной полнотой — но лишь начиная с пятого века (см. Историческое ядро). Что следует — излагает тезис о перемещении в его сильнейшей форме, вариант с Эметерием и доводы в пользу осторожности, а затем отказывается, согласно METHODOLOGY §4, навязать приговор.

[Disputed: гипотеза о сирмийском происхождении / отождествлении с Эметерием (Woods, HTR 93 [2000]; Vickers, BZ 67 [1974]); предостережение против тезиса, фессалоникийское происхождение не исключимо (Skedros 1999). Вопрос рассматривается ниже как подлинно открытый.]

Молчание ранней записи

Первый и весомейший факт на столе есть факт отрицательный. Нет надёжного фессалоникийского свидетельства о мученике Димитрии из четвёртого или начала пятого века. Тетрархическое гонение при Галерии, сделавшем Фессалонику имперской резиденцией, есть период, в который Житие (Passio) помещает мученичество (ок. 303–306); и однако примерно на полтора последующих столетия сохранившаяся запись Фессалоники — крупной и хорошо задокументированной кафедры — не даёт ничего о местном мученике этого имени. Культ всплывает, насколько вещественное и текстуальное свидетельство позволяет нам его видеть, лишь с великой пятинефной базиликой св. Димитрия, условно датируемой пятым веком и по преданию связываемой с эпархом Леонтием (см. Базилика св. Димитрия). Самые ранние редакции самого Жития (Passio) не древнее конца седьмого или восьмого века, далеко отстоящие от событий (см. Традиции Жития (Passio)).

Это молчание есть структурное основание тезиса о перемещении. Если бы Димитрий был прославленным фессалоникийским мучеником с самого гонения, нам следовало бы ожидать — так гласит довод — какого-нибудь следа его в записи четвёртого и начала пятого века: упоминания в календаре, гомилии, заметки паломника, соборной подписи, чего бы то ни было. Ипполит Делеэ, чьи Les origines du culte des martyrs остаются классическим исследованием того, как мученические культы возникают и документируются, неоднократно подчёркивал, что наиболее ранний и надёжный слой свидетельства о всяком мученическом культе есть местное литургическое поминовение и ранний мартиролог, и что культы, чей документальный след начинается лишь с позднейшей базилики и ещё более позднего жития (passio), должны рассматриваться с особенной тщательностью (Delehaye, Les origines du culte des martyrs, 2nd ed. [1933]). Досье Димитрия имеет в точности этот поздно-начинающийся облик в Фессалонике.

Должно сразу сказать — и будет ещё сказано ниже, — что довод от молчания есть слабое орудие и что слабость его не риторическая уступка, но подлинный логический предел. Цель здесь лишь установить данность, движущую исследование: положительное фессалоникийское свидетельство начинается поздно.

Сирмийский Димитрий

Второй факт положителен, и он-то даёт тезису его особенное направление. Мученик Димитрий засвидетельствован в Сирмии — великом городе на Саве в Паннонии, близ дунайского рубежа, одной из четырёх Тетрархических имперских столиц и седалище преторианской префектуры Иллирика (место — современная Сремска-Митровица в Сербии). Сирмий был не малым городком, но одним из главных городов позднеримского западно-балканского мира и, что решающе для этого вопроса, заметным мученическим средоточием сам по себе: среди его засвидетельствованных мучеников — Ириней, епископ Сирмийский (замученный при Тетрархии), чтец Поллион, садовник Синерот (Синер) и другие — Сирмий имеет плотный и относительно хорошо засвидетельствованный местный мартиролог, в точности то, чего фессалоникийскому Димитрию недостаёт для раннего периода (о паннонских мучениках в целом см. Delehaye, Les origines du culte des martyrs).

Ключевой свидетель сирмийского Димитрия в особенности есть Martyrologium Hieronymianum, великий составной латинский мартиролог, который в дошедшей до нас форме был составлен в северной Италии и Галлии в конце пятого и в шестом веке, но вобрал много более древнего календарного материала, включая значительный иллирийский и паннонский слой. Hieronymianum перечисляет Димитрия среди мучеников, связанных с Сирмием (Martyrologium Hieronymianum, ed. Hippolyte Delehaye and Henri Quentin, in Acta Sanctorum, Novembris II.2 [1931], commentary ad loc.). Это — замо́к: Димитрий, засвидетельствованный в Сирмии в мартирологическом материале, который в своём подлежащем календарном слое правдоподобно древнее — или по меньшей мере независим от — документального всплытия фессалоникийского культа. Где Фессалоника молчит, Сирмий говорит.

Схождение и есть то, что впечатляет сторонников тезиса: великий имперский город и мученическое средоточие, где записан Димитрий, противопоставленный южному городу, где то же имя является, во всей силе, лишь позднее. Вопрос тогда становится вопросом о механизме: как сирмийский культ мог стать фессалоникийским?

Механизм перенесения

Здесь тезис предлагает конкретное и исторически правдоподобное средство. Сирмий был административным главою преторианской префектуры Иллирика; Фессалоника же в течение пятого века стала новым седалищем той же самой префектуры. Перенесение префектуры из Сирмия в Фессалонику сопряжено с катастрофой, постигшей Сирмий в середине пятого века: город был взят и опустошён гуннами в 441/442 году, и его административные и церковные функции, вместе с той долею населения, что могла бежать, потянулись на юг. Предположение состоит в том, что культ сирмийского Димитрия прошёл той же дорогой — был унесён на юг чиновниками, клиром и беженцами, взявшими с собою своего мученика-покровителя, так что Димитрий, которого почитали в Сирмии, стал почитаем в Фессалонике, где, в течение поколений, его сирмийское происхождение было забыто, а взамен ему было поставлено местное мученичество при Галерии.

Эта реконструкция есть сердце исследования Майкла Викерса 1974 года, “Sirmium or Thessaloniki?”, которое собрало административные, археологические и мартирологические свидетельства о перенесении и доказывало, что фессалоникийский Димитрий есть, в основе своей, ввезённый сирмийский (Vickers, “Sirmium or Thessaloniki? A Critical Examination of the St. Demetrius Legend,” Byzantinische Zeitschrift 67 [1974]: 337–350). Сила механизма в том, что он не требует ничего неправдоподобного: культы действительно странствовали с мощами, с беженцами и с престижем перенесённых учреждений; перемещение населения и управления из разрушенной паннонской столицы в Фессалонику есть задокументированный исторический факт, а не домысел; и замещение забытого иноземного происхождения местным житием (passio) есть хорошо засвидетельствованный образец в агиографии (Delehaye, Les origines du culte des martyrs).

Именно этот механизм и придаёт тезису его респектабельность. Поль Лемерль, издатель Чудес и наиболее авторитетный современный исследователь Димитриева материала, сам был открыт сирмийской связи. В комментаторском томе своего критического издания он серьёзно обсуждал эту возможность и не отверг её, допуская, что происхождение культа темно и что связь с Сирмием не может быть исключена, хотя и оставался осторожен в объявлении дела решённым (Lemerle, Les plus anciens recueils des miracles de saint Démétrius et la pénétration des Slaves dans les Balkans, vol. 2, Commentaire [Paris: CNRS, 1981]). Что учёный, знавший источники лучше всех, должен был почитать сирмийскую гипотезу за живую возможность, а не за курьёз, который надлежит отмахнуть, само есть значимая данность для всякого, кто взвешивает вопрос.

Вудс и гипотеза об Эметерии

Дэвид Вудс в статье 2000 года в Harvard Theological Review подвинул исследование ещё на шаг далее и в ином направлении, гипотезою, которая разом и смелее, и, по его собственному изложению, более гадательна (Woods, “Thessalonica’s Patron: Saint Demetrius or Emeterius?,” Harvard Theological Review 93, no. 3 [2000]: 221–234). Вудс принял общий облик проблемы — позднее фессалоникийское всплытие культа, нужду найти происхождение в ином месте, — но предположил, что первоначальным мучеником за фессалоникийским Димитрием был вовсе не Димитрий, но Эметерий (также пишется Гемитерий или Эметерий), мученик, почитаемый, наиболее заметно, в Испании, где Эметерий и Хелидоний суть прославленные мученики Калагурриса (Калаорры) и святые-титулодержатели церкви, ставшей нынешним Сантандером.

Механизм, предлагаемый Вудсом, есть фонетическая и палеографическая ассимиляция. Латинское имя Emeterius / Hemeterius, передаваемое через языки и через переписывание, могло правдоподобно тяготеть к гораздо более привычному греческому имени Димитрий: начальное придыхание и срединные согласные дают путь, которым (H)emeterius мог быть услышан или прочитан, а затем «исправлен», в Димитрия. По этому изложению культ вошёл бы в иллирийско-балканский мир под именем Эметерия и, в грекоязычной среде, где Димитрий было обычным и почтенным именем, был бы натурализован как культ некоего святого Димитрия, для которого — вновь — в конце концов было поставлено местное фессалоникийское Житие (Passio).

Две вещи должно сказать о гипотезе Вудса, и по справедливости к ней, и по честности о её положении. Во-первых, она подлинно изобретательна и обращается к настоящей трудности: она предлагает задокументированного мученика (Эметерия) как семя и лингвистически постижимый механизм перемены имени. Во-вторых — и так представляет её сам Вудс, — это наиболее гадательное звено в цепи, зависящее от предполагаемой фонетической ассимиляции, которая по самой природе своей не может быть доказана из источников, но лишь доказываема как более или менее правдоподобная. Вудс выдвигает её как гипотезу, которую надлежит испытать, а не как установленный итог; заглавие его статьи есть, нарочито, вопрос — “Saint Demetrius or Emeterius?” — и довод построен как кумулятивный, а не как доказательство. Честное изложение должно отметить и её изобретательность, и её гадательный характер и не дать смелости предположения быть принятой за силу его свидетельства.

Доводы в пользу осторожности

Против тезиса о перемещении во всех его формах стоит тщательное и нарочито сдержанное обращение Джеймса К. Скедроса, чья монография 1999 года есть стандартное исследование развития культа Димитрия (Skedros, Saint Demetrios of Thessaloniki: Civic Patron and Divine Protector, 4th–7th Centuries CE [Harrisburg: Trinity Press International, 1999]). Скедрос не отрицает, что вопрос настоящий или что тезис о перемещении заслуживает серьёзного слушания; его утверждение в том, что тезис не доказан и что его сторонники дали возможности затвердеть в вывод, которого свидетельство не вынесет.

Его критика идёт по нескольким линиям. Во-первых, основание всего построения есть довод от молчания, а доводы от молчания общеизвестно слабы — особенно для ранневизантийских Балкан, где сохранность местных записей четвёртого и пятого веков скудна до крайности. Отсутствие ранней фессалоникийской заметки о Димитрии может отражать утрату свидетельства, а не отсутствие культа; документальный след многих надёжно местных святых равным образом начинается поздно, не по причине более зловещей, нежели случайности передачи. Молчание есть повод исследовать, а не доказательство иноземного происхождения.

Во-вторых, Скедрос доказывает, что фессалоникийский культ имеет собственную целостность. Культ укоренён, с пятого века, в определённом месте — базилике над предполагаемым местом, средоточии мира и повествований о чудесах — и вплетён в гражданскую и церковную жизнь города образом, который не выдаёт явно иноземного ввоза (см. Мученик и градский покровитель, Чудеса). Черты, которые тезис о перемещении должен растолковывать как позднейший нанос — локализация, топография, градское покровительство, — по меньшей мере столь же экономно объясняются органическим возрастанием подлинно местного культа, чья ранняя документация попросту не сохранилась.

В-третьих, о гипотезе об Эметерии в особенности приговор Скедроса таков, что она гадательна: предполагаемая ассимиляция имени, сколь бы ни была изобретательна, не есть свидетельство того, что ассимиляция произошла, а цепь умозаключения от испанского мученика к покровителю Фессалоники длинна и в каждом звене неверна. Предпочесть изощрённую гипотезу более простому предположению о местном мученике, чья ранняя запись утрачена, есть, в прочтении Скедроса, принять возможность за вероятность.

Осторожность Скедроса есть не контртезис — он не притязает доказать фессалоникийское происхождение, — но дисциплина: настаивание на том, что честное описание свидетельства есть неопределённость и что «культ переместился из Сирмия» и «святой первоначально был Эметерием» суть не находки, но гипотезы, которые надлежит держать как таковые. Это та же дисциплина, какую настоящее собрание принимает повсюду (см. Историческое ядро).

Открытый вопрос

Где же, в таком случае, стоит дело? Оно стоит открытым, и честность сказать так есть существо этого файла, а не его изъян.

Тезис о перемещении имеет настоящие силы. Раннее фессалоникийское молчание подлинно, сирмийский Димитрий подлинно засвидетельствован в Hieronymianum, перенесение префектуры из разрушенного гуннами Сирмия в Фессалонику есть задокументированный исторический факт, а механизм культа, странствующего с перемещёнными чиновниками и беженцами, вполне правдоподобен и хорошо подкреплён параллелями. Что Лемерль сам держал сирмийскую связь открытой и что Викерс и Вудс выстроили тщательные доводы в её пользу, означает, что её нельзя отмахнуть как антикварную причуду. Доводы в пользу осторожности имеют равную силу. Тезис покоится, в основе, на доводе от молчания в области, где свидетельство сохранилось плохо; фессалоникийский культ имеет связную местную целостность; а вариант с Эметерием, смелейшая форма тезиса, есть, по изложению самого его автора, наиболее гадательный, зависящий от недоказуемой фонетической ассимиляции.

Две позиции не симметричны по роду: одна есть положительная реконструкция (культ пришёл из иного места), другая — методологическая сдержанность (реконструкция не доказана, а местное происхождение остаётся возможным). Ни одна не произвела решающего свидетельства — ни надёжно ранней фессалоникийской заметки о Димитрии, что решила бы дело в пользу местного происхождения, ни документа, привязывающего сирмийского (или испанского) мученика к фессалоникийскому культу перенесением, что решил бы его в другую сторону. Доколе такое свидетельство не явится, ответственная позиция есть та, что разделяется, в их различных регистрах, наиболее тщательными исследователями досье: происхождение культа св. Димитрия темно, гипотезы о сирмийском происхождении и об Эметерии серьёзны, но не доказаны, а подлинно фессалоникийское происхождение не может быть исключено.

Для православного читателя эта неопределённость касается истории культа, а не положения святого. Церковь почитает великомученика Димитрия Мироточивого в Фессалонике, где истекало его миро и был защищён его город, на свидетельстве предания, глубокого на столетия; источниковедческий же вопрос о том, как этот культ впервые возник в Фессалонике, есть историческое исследование, ведомое здесь в духе METHODOLOGY §4 — именуя учёных, взвешивая свидетельство с обеих сторон и отказываясь изготовить уверенность, которой источники не поставляют.

См. также

Традиции Жития (Passio) — редакции Жития (Passio), их поздние даты и достоверность, которые обусловливают весь вопрос о происхождении
Историческое ядро — надёжный исторический минимум о Димитрии и почему ядро столь скудно, что происхождение вообще можно поставить под вопрос
Фессалоника и Тетрархия — столица Галерия и гонение, которое Житие (Passio) делает сценою мученичества
Мученик и градский покровитель — источниковедческое отделение скудного мученического ядра от плотного градского культа, целостность, на которую ссылается Скедрос
Чудеса — великое собрание чудес, документирующее фессалоникийский культ во всей полноте с начала седьмого века
Византийская Церковь — имперская Церковь и административный мир (префектура Иллирика), в котором Сирмий и Фессалоника были связаны

References

Woods, David. “Thessalonica’s Patron: Saint Demetrius or Emeterius?” Harvard Theological Review 93, no. 3 (2000): 221–234. (The Emeterius hypothesis; the proposed assimilation of (H)emeterius to Demetrios; the argument presented by its author as a question and a hypothesis to be tested.)
Vickers, Michael. “Sirmium or Thessaloniki? A Critical Examination of the St. Demetrius Legend.” Byzantinische Zeitschrift 67 (1974): 337–350. (The administrative and martyrological case for the migration of the cult from Sirmium to Thessaloniki via the transfer of the prefecture of Illyricum.)
Skedros, James C. Saint Demetrios of Thessaloniki: Civic Patron and Divine Protector, 4th–7th Centuries CE. Harrisburg: Trinity Press International, 1999. (The standard study of the cult’s development; the case for caution — the migration thesis unproven, the early silence an argument from silence, the Thessalonian cult’s integrity, the Emeterius identification speculative, a local origin not excludable.)
Lemerle, Paul. Les plus anciens recueils des miracles de saint Démétrius et la pénétration des Slaves dans les Balkans. Vol. 2, Commentaire. Paris: Éditions du CNRS, 1981. (The critical commentary on the Miracula; Lemerle’s serious treatment of, and openness to, a Sirmian connection while declining to declare the question settled.)
Martyrologium Hieronymianum. Edited by Hippolyte Delehaye and Henri Quentin. In Acta Sanctorum, Novembris II.2. Brussels: Société des Bollandistes, 1931. (The composite Latin martyrology with its Pannonian/Illyrican stratum; the notice of a Demetrius at Sirmium.)
Delehaye, Hippolyte. Les origines du culte des martyrs. 2nd ed. Subsidia Hagiographica 20. Brussels: Société des Bollandistes, 1933. (The classic study of how martyr-cults arise, are documented, and travel; the early liturgical commemoration and martyrology as the most secure evidential layer; the Pannonian martyrs and the martyr-centrality of Sirmium.)