Письмо к Константину и миру

Житие сообщает, что император Константин и его сыновья писали Антонию «как отцу» и что отшельник, едва зная, что думать о письмах от императоров, ответил советом, а не лестью — помнить, что один Христос есть истинный и вечный Царь, заботиться о правде и о нищих и не много думать о настоящей власти. Этот файл рассматривает переписку Антония с имперскою властью и должностными лицами и духовную свободу, которую она являет: пустынный отец, который должен миру истину и напоминает властям о Суде.

Традиция: Общеправославная традиция (отец Церкви)

Письма от императора

Житие повествует, что слава Антония достигла имперского двора и что император Константин и его сыновья Констанций и Констант писали ему «как отцу», прося ответа (Житие Антония 81; пер. Gregg, CWS). Отклик Антония, как рассказывает его Афанасий, есть весь смысл эпизода: он был недвижим честью и сперва склонен пренебречь письмами, говоря братии вокруг себя, что не весьма впечатлён, поскольку «и Царь писал в прежние времена» — разумея, что императоры не так дивны, ибо и они люди — и что он не знает, как отвечать на такое (Житие Антония 81; пер. Gregg). Убеждённый монахами, что императоры суть христиане и могут соблазниться молчанием, он написал в ответ.

Существо его ответа, как даёт его Житие, есть образец свободы отшельника перед престолом. Антоний «принял письма», но использовал их, чтобы наставить: он поздравил императоров с поклонением Христу и советовал им не думать высоко о настоящей власти, но помнить грядущий суд, знать, что один Христос есть истинный и вечный Царь, и быть человеколюбивыми — внимать правде и заботиться о нищих (Житие Антония 81; пер. Gregg). Пустынный отец предлагает владыкам мира не почтительность, но истину: напоминание об их смертности и их подотчётности и призыв к милости.

Принцип: свобода перед властями

Афанасий выводит урок явно. Безразличие Антония к имперской милости представлено как плод его аскезы: человек, который отрёкся от мира и победил желание славы, есть, самим этим отречением, свободен перед величайшими властями на земле. Когда братия дивились, что императоры пишут монаху, Антоний не был превознесён; «не дивитесь, если царь пишет нам, ибо он человек, — сказал он по сути, — но дивитесь скорее, что Бог написал закон для людей и говорил нам через Своего собственного Сына» (перифраз смысла Жития Антония 81; пер. Gregg). Противопоставление точно: письмо императора есть малость подле Писания, слова истинного Царя. Мирская власть, измеренная против вечного царства, не стоит того, чтобы ею впечатляться.

Эта духовная независимость — святой муж, который советует императорам, не боясь их и не льстя им, — стала одним из самых влиятельных элементов христианской традиции святого мужа. Пустыня произвела, в фигурах вроде Антония, нравственный авторитет, который стоял вне структур двора и города и потому мог говорить им со свободою, какою не обладал ни один придворный. Отшельник не был должен миру ничего, кроме истины, и сама эта отрешённость придавала его истине вес. Эпизод предвосхищает долгий ряд монашеского и епископского parrhēsia — дерзновенной речи перед сильными, — который проходит через предание.

Совет должностным лицам и миру

Та же свобода отмечает сношения Антония с меньшими властями, которые искали его на горе. Житие сообщает, что военачальники и должностные лица приходили к нему и что он принимал их, не будучи поражён трепетом, побуждая их всегда «предпочесть любовь Христову всему, что в мире» и помнить суд (Житие Антония 84, 87; пер. Gregg). Военачальнику (dux), который настойчиво убеждал его сойти и не отступал, Антоний в конце концов пришёл, но лишь чтобы дать ему краткое слово и отослать обратно к его обязанностям с напоминанием о Боге; он не заискивал перед великими и не медлил среди них (Житие Антония 84; пер. Gregg). Образец последователен: Антоний даёт сильным мира то, в чём они истинно нуждаются — истину о Боге, суде и милости — и удерживает то, чего они часто хотят, лесть и привязанность, которые скомпрометировали бы его свободу и их собственную.

Как и повсюду, переписка и встречи сообщаются как то, что свидетельствует Житие, с указанием Афанасия как источника; эпизоды служат портрету свободы подвижника в Житии не менее, чем записывают голые события (согласно репозиторной методологии §3.5). Но принцип, который они хранят — что отречение от мира есть основа свободы говорить миру истину, — есть среди самых непреходящих наследий Антония христианскому воображению святости и власти.

Константинов момент

Имперская переписка принадлежит точному историческому моменту, чью странность Житие регистрирует. Антоний родился в Церкви, которая была гонимым и часто незаконным меньшинством; он дожил до того, чтобы видеть, с обращением Константина и Миланским эдиктом (313), как империя становится христианскою, а император — сыном Церкви. Тот же Антоний, который в юности взошёл в Александрию служить мученикам под гонением (Житие Антония 46; см. Александрия и ариане), ныне принимал письма от христианского императора, просящего его молитв. Это необычайный размах, и рассказ Жития о холодности Антония к имперской чести читается отчасти как замечание о нём: новая близость Церкви к имперской власти есть вещь, которую надлежит принимать трезво, а не праздновать, и задача монаха — напоминать ныне христианским императорам, что они всё ещё люди под судом. Пустыня, в этом прочтении, становится своего рода совестью для христианизированной империи — местом, из которого истину о власти ещё можно изречь, именно потому, что монах отказался от наград, которые раздаёт власть. Краткий, увещательный ответ Антония Константину есть основоположный случай монашеского parrhēsia к христианскому государству, который повторится через византийскую и позднейшую православную историю.

Богословие отрешённости

В основе всего эпизода лежит богословие отрешённости, которое Житие делает явным. Свобода Антония перед императором есть не грубость и не безразличие к делам мира; это плод apatheia и отречения — обнищания сердца, которое более не жаждет благ мира и потому не может быть куплено, польщено или устрашено ими. Поскольку Антоний не хочет ничего, что может дать император — ни должности, ни богатства, ни милости, ни защиты, — он свободен говорить императору истину и свободен ценить имперское письмо в его истинную (малую) цену подле слова Божия. Житие выводит противопоставление резко: братия впечатлены, что императоры пишут монаху, но Антоний нет, «ибо и Царь писал в прежние времена» — он хранит пропорцию, которую теряет мир, взвешивая земное величие против вечного Царя и находя его лёгким (Житие Антония 81; пер. Gregg). Это внутренняя логика публичного авторитета святого мужа: отрешённость есть источник свободы, а свобода — источник правдивой речи, которой мир и нуждается, и не может принудить. Отречение, сделавшее Антония бесполезным для мировой экономии обмена, сделало его бесценным для неё как изрекателя истины — и этот парадокс, запечатлённый в образе отшельника, наставляющего императора, стал одной из самых влиятельных вещей, которые пустыня дала христианскому пониманию отношения между святостью и властью.

Наследие монашеского parrhesia

Образ Антония, увещающего императоров, стал основоположным прецедентом для одной из самых отличительных черт восточнохристианской политической жизни: parrhēsia — свободной, дерзновенной речи — святого мужа к властям государства. Через византийскую и позднейшую православную историю монахи и подвижники притязали и осуществляли свободу противостоять императорам, патриархам и должностным лицам, которую обосновывало самое их отречение. Свт. Иоанн Златоуст, обличающий императрицу, студийские монахи, противящиеся имперскому превышению, афонские исповедники во время исихастских и иконоборческих споров, русские юродивые, говорящие царям истину, какую не дерзал изречь ни один придворный, оптинские старцы, советующие великим России XIX века, — все стоят в ряду, который помогло открыть Житие Антония. Принцип постоянен: поскольку святой муж отрёкся от того, что сильные могут дать или удержать, он свободен говорить им истину, и сама его отрешённость придаёт его слову вес. Это не учение о клерикальном господстве над государством и не об удалении от него, но о нравственной независимости, которая позволяет подвижнической совести Церкви обращаться к власти, не будучи захваченной ею. Краткий, увещательный ответ Антония Константину — поздравляющий его с поклонением Христу, напоминающий ему о суде и нищих и ценящий имперское письмо в малость подле слова Божия — есть семя всей этой традиции. Пустыня произвела не только созерцателей, но постоянный запас свободной речи в христианском содружестве.

См. также

References

  • Athanasius of Alexandria. Life of Antony, chs. 81 (письма от Константина и его сыновей; ответ Антония и «он человек»), 84, 87 (совет военачальникам и посетителям) [PG 26:835–976; SC 400]. Trans. Robert C. Gregg, CWS. New York: Paulist Press, 1980.
  • Life of Antony, trans. NPNF II/4, как проверяемая в сети опора для гл. 81.
  • Brown, Peter. “The Rise and Function of the Holy Man in Late Antiquity.” Journal of Roman Studies 61 (1971): 80–101. (О свободе святого мужа перед властями мира и его авторитете над ними.)
  • Harmless, William. Desert Christians. Oxford: Oxford University Press, 2004, ch. 3. (Об Антонии и имперской переписке.)